Javascript must be enabled in your browser to use this page.
Please enable Javascript under your Tools menu in your browser.
Once javascript is enabled Click here to go back to �нтеллектуальная Кобринщина


  1. Рецензия Убиты под Москвой
  2. Тема Великой Отечественной войны в прозе XX века (на примере повести К. Воробьева «Убиты под Москвой»).
  3. Современная проза о Великой Отечественной войне (по повести К.Воробьева "Убиты под Москвой")
  4. «Людям память нужна, как бы трудно им ни было с нею...» (К. Воробьев "Убиты под Москвой", Васильев Б. "А зори здесь тихие" )
  5. Сочинение по повести «Убиты под Москвой»


 

Рецензия “Убиты под Москвой”

Книги могут нравиться или не нравиться. Но есть среди них такие, которые не попадают ни в одну из этих категорий, но представляют собой нечто большее, которые врезаются в память, становятся событием в жизни человека. Таким событием для меня стала книга Константина Воробьева “Убиты под Москвой”. Я словно услышала тот голос:

… Нам свои боевые

Не носить ордена.

Вам — все это, живые,

Нам — отрада одна:

Что недаром боролись

Мы за Родину-мать.

Пусть не слышен наш голос, —

Вы должны его знать.

Эти строки взяты автором в качестве эпиграфа из стихотворения Твардовского “Я убит подо Ржевом”, которое и названием, и настроением, и мыслями перекликается с повестью Константина Воробьева.

Ее автор сам прошел через войну — об этом узнаешь и без чтения биографии. Так писать невозможно с чужих слов или из воображения — так писать мог только очевидец, участник. Повесть “Убиты под Москвой”, впрочем, как и все творчество Константина Воробьева, очень эмоциональна. Эта книга особенна еще тем, что в ней сочетаются, с одной стороны, реалистичность, а с другой — глубокое осмысление событий и тонкий психологический анализ поступков героев с высоты прожитых лет.

“Убиты под Москвой” — по форме короткая повесть, однако по содержанию она включает в себя целую эпоху. Такое ощущение появляется потому, что война, врываясь в человеческую жизнь, влияет на нее, как ничто другое, радикально меняет ее. Если в мирной жизни душа развивается, эволюционирует, то на войне в ней происходит ломка: ломаются прежние нравственные ценности, прежний взгляд на вещи. Если в литературе мирного времени символом духовных исканий становится дорога, путь, то у Константина Воробьева — беспорядочное, безысходное метание под обстрелом с воздуха.

Проблемы, встающие перед человеком на войне, почти те же, что и в мирное время, однако они поставлены настолько остро, требовательно, что от них ни скрыться, ни убежать. Эти извечные проблемы героизма, гуманизма, долга решает для себя курсант Алексей Ястребов. Автор говорит словами Рюмина: “Судьба каждого курсанта… вдруг предстала средоточием всего, чем может окончиться война для Родины — смертью или победой”. В судьбе одного курсанта словно сконцентрировалась судьба всей России.

Актом огромного гуманизма и гражданского мужества стало само слово в защиту тех, кто струсил, спасовал, проявил слабость в тяжелую минуту, “придавленный к земле отвратительным воем приближающихся бомб”, вжавшийся в нее под минометным обстрелом. Они, курсанты, не думали о спасении так холодно и расчетливо, как генерал-майор, снявший знаки различия и бежавший с передовой. У них не было времени думать о долге (“Он подумал о Рюмине, но тут же забыл о. нем… Мысли, образы и желания с особенной ясностью возникали и проявлялись в те мгновения, которыми разделялись взрывы...”), поскольку “тело берегло в себе лишь страх”. Тот, кто переборол в себе чувство страха, безусловно, герой. Но в остальных, менее сильных духом, автор учит видеть не трусов, — а прежде всего людей сильных духом, автор учит видеть не трусов, — а прежде всего людей. Обыкновенных. Таких же, как те, что не почувствовали еще в жизни настоящего страха, не увидели смерть вблизи, но берутся судить свысока, не имея на то морального права! На протяжении всей повести я задавала себе вопрос: “А как бы я поступила на месте героев Воробьева?” И, честно ответив на него, понимала, что не все в жизни можно разделить на черное и белое, трусость или героизм.

К тому же, говорит автор, погибать страшно и противоестественно, но погибать напрасно, бесполезной жертвой, противно самой природе человеческой, тому, что отличает человека от зверя. Протест против этого звучит в потрясающей сцене, когда курсанты в отчаянии и бессилии стреляют в горизонт.

Автор прощает своим героям страх за собственную жизнь еще потому, что жизнь человеческая была ценна для них вообще, и своя, и чужая. Преодоление любви к человеку, заложенной в них заповедью “не убий”, стало для них даже мучительнее, чем борьба с трусостью. Война отбрасывает высшие нравственные ценности, лучшие человеческие качества: доброту, гуманность, способность к сопереживанию — и превращает их в источник слабости. Ведь надо совершить единственный выбор: мы или они. Поэтому очень трудно, мучительно происходит перестройка сознания, вырабатывается ненависть к врагу. Константин Воробьев, будучи писателем-философом, гуманистом, под жертвами войны понимает не только убитых и пострадавших физически, но и духовно, тех, кто пересилил в себе ради высшей цели — справедливости — чувства добра и милосердия. В этих жертвах — тоже ужас войны.

Сначала у Алексея “сердце упрямилось” думать о фашистах “иначе как о людях”. Сердцем он еще чувствовал, что убийство — преступление. Первый немец, убитый им во время ночной атаки, для него все еще такой же человек. Потом он пытался и не смог взглянуть ему в лицо, боясь, что оно будет лицом человека, а не врага. Воробьев не осуждает своего героя и не оправдывает его. Писатель не призывает к ненависти или мести — он лишь с огромной, бесконечной болью говорит, что сама жизнь учит этому: “Со стороны учиться мести невозможно. Это чувство само растет из сердца, как первая любовь к не знавшим ее...” Гибель роты, самоубийство Рюмина, смерть под гусеницами немецких танков уцелевших после налета курсантов — все это завершило переоценку ценностей в сознании главного героя. В нем зарождается ненависть, освященная воспоминаниями детства. Да, он приобрел способность ненавидеть, ибо “так было легче идти”, так было легче воевать. Но он при этом многое, очень многое потерял. То, как он “вяло, всхлипывающие” повторял ничего не значащие слова: “Стерва… Худая...” — было внешним выражением этой ужасной потери…

Чувство долга и ответственности есть у Алексея Ястребова и капитана Рюмина. Это чувство диктует им быть спокойными, уверенными в себе, чтобы курсанты “испытывали облегчающее чувство безотчетной надежды”, требовать прежде с себя, а затем уже с остальных. “Нет, сначала я сам, надо все сперва самому.

“Нет, сначала я сам, надо все сперва самому… надо первым” — ив борьбе с врагом, и в борьбе с самим собой. Такое чувство ответственности — у молодых ребят, курсантов! Оно звучит гневным упреком высшему командованию, бросившему их на передовую лишь с учебными самозарядными винтовками и бутылками с бензином, без пищи, без пулеметов, бросившему на произвол судьбы. А в это время в тылу войска НКВД, сытые, одетые, вооруженные… Чувство долга — это еще то, что подвигло писателя сказать правду. И это тоже было подвигом.

Константин Воробьев — писатель-психолог. В его произведениях “говорят” даже детали. Вот курсанты хоронят погибших товарищей. Время остановилось для мертвеца, а на его руке все тикают и тикают часы. Время идет, жизнь продолжается, и продолжается война, которая будет уносить все новые и новые жизни так же неотвратимо, как тикают эти часы.

Опустошенный страшными потерями, человеческий ум начинает болезненно подмечать подробности: вот сожжена изба, а на пепелище ходит ребенок и собирает гвозди; вот Алексей, идущий в атаку, видит оторванную ногу в сапоге. “И понял все, кроме главного для него в ту минуту: почему сапог стоит?”

И жизнь, и смерть описаны с ужасающей простотой, но сколько боли звучит в этом скупом и сжатом слоге!

С самого начала повесть трагична: еще идут строем курсанты, еще война не началась для них по-настоящему, а над ними, как тень, уже нависло: “Убиты! Убиты!” Под Москвой, подо Ржевом...”

И во всем этом мире

До конца его дней

Ни теплички, ни лычки

С гимнастерки моей.

Сжимается сердце при мысли, что они были лишь чуть старше меня, что это они убиты, а я жива, и тотчас же оно наполняется невыразимой благодарностью за то, что мне не пришлось испытать того, что испытали они, за драгоценный дар свободы и жизни. Нам — от них.

 

 

Тема Великой Отечественной войны в прозе XX века (на примере повести К. Воробьева «Убиты под Москвой»).

В повести К. Воробьева «Убиты, под Москвой» рассказывается о трагедии молодых кремлевских курсантов, посланных на смерть во время наступления немцев под Москвой зимой 1941 года. Писатель ставит важную проблему убийства своих своими же. Ему удалось показать весь ужас предательства своих мальчишек, которые вначале «почти радостно» реагировали на пролетавшие юнкерсы. Главный герой повести Алеша Ястребов, как и все, «нес в себе неуемное, притаившееся счастье», «радость гибкого молодого тела». Описанию юности, свежести в ребятах соответствует и пейзаж: «… Снег— легкий, сухой, голубой. Он отдавал запахом антоновских яблок… ногам сообщалось что-то бодрое и веселое, как при музыке». Молодые лейтенанты ели галеты, хохотали, рыли окопы и рвались в бой. Они не догадывались о подступавшей беде. «Какая-то щупающая душу усмешка» на губах майора НКВД, предупреждение подполковника, что 240 курсантов не получат ни одного пулемета, насторожили Алексея, знавшего наизусть речь Сталина, что «мы будем бить врага на его территории», и он догадался об обмане. «В его душе не находилось места, куда улеглась бы невероятная явь войны», но читатель догадался, что мальчики-курсанты станут ее заложниками. Завязкой сюжета становится появление самолетов-разведчиков.

Командир капитан Рюмин уже знал: «на нашем направлении прорван фронт», когда в расположении роты появился генерал Переверзев — странный, растерянный, утративший волю. Алексею Ястребову Рюмин посоветовал сказать ребятам, что Переверзев — контуженый боец, изображающий себя генералом. Об истинном положении на фронте рассказал раненый боец: «Нас там хоть и полегла тьма, но живых-то еще больше осталось! Вот и блуждаем теперь».

Появление политрука Анисимова вызвало надежду, когда он «призвал кремлевцев к стойкости и сказал, что из тыла сюда тянут связь и подходят соседи». Но это было очередное вранье. Начинался минометный обстрел, показанный Воробьевым в натуралистических подробностях страданий раненного в живот Анисимова: «Отрежь… Ну, пожалуйста, отрежь...» — умолял он Алексея. «Ненужный слезный крик» накапливался в душе Алексея. Человек «стремительного действия», капитан Рюмин понял: они никому не нужны, они пушечное мясо для отвлечения внимания противника. «Только вперед!» — решает он про себя, ведя в ночной бой курсантов. Они не орали «ура! за Сталина!». Патриотизм курсантов выразился не в лозунге, не во фразе, а почти потолстовски — в поступке. И после победы, первой в жизни, молодая, звенящая радость этих русских мальчишек: «… В пух разнесли! Понимаешь? Вдрызг!»

Но это стало началом развязки. Началась самолетная атака немцев. К. Воробьев потрясающе изобразил ад, используя новые образы: «дрожь земли», «плотная карусель самолетов», «встающие и опадающие фонтаны взрывов», «водопадное слияние звуков». Несобственно-прямая речь как бы воспроизводит страстный внутренний монолог в душе Рюмина: «Но к этому рубежу окончательной победы роту могла привести только ночь, а не этот стыдливый недоносок неба — день! О если б мог Рюмин загнать его в темные ворота ночи!.. й недоносок неба — день! О если б мог Рюмин загнать его в темные ворота ночи!..»

Вторая кульминация сюжета происходит после атаки танков, когда бежавший от них Ястребов увидел прижавшегося к ямке на земле молодого курсанта. «Трус, изменник — внезапно и жутко догадался Алексей, ничем еще не связывая себя с курсантом». И пришла догадка, что он такой же. Курсант предложил Алексею доложить наверх, что он, Ястребов, сбил юнкере. «Шкурник», — думает о нем Алексей, угрожая отправкой в НКВД после их спора о том, как быть дальше. В каждом из них боролись страх перед НКВД и совесть. И Алексей понял, что «смерть многолика»: можно убить товарища, подумав, что он изменник, можно убить себя в порыве отчаяния, можно броситься под танк не ради героического поступка, а просто потому, что инстинкт жизни диктует это. К. Воробьев исследует эту мно-голикость смерти на войне и показывает, как это бывает, без ложного пафоса. Повесть поражает лаконизмом, целомудрием описания трагического.

«Оторопелое удивление Алексея перед тем, чему был свидетель в эти пять дней жизни», рано или поздно уляжется, и тогда он поймет, кто был виноват в нашем отступлении, в гибели самых чистых и светлых, не поймет только, почему седые генералы там, под Москвой, принесли в жертву своих «детей».

У Воробьева в повести как бы столкнулись три правды: «правда» кровавого фашизма, «правда» жестокого сталинизма и высокая правда юношей, живших и умиравших с одной мыслью: «Я отвечаю за все!»

 

Современная проза о Великой Отечественной войне (по повести К.Воробьева "Убиты под Москвой")

О войне написано много: “Василий Теркин” А. Твардовского, “Живые и' мертвые” К. Симонова, “Жизнь и судьба” В. Гроссмана, “В окопах Сталинграда” В. Некрасова, “А зори здесь тихие...” Б. Васильева, “Обелиск” В. Быкова, “Звездопад” В. Астафьева и многие, многие другие произведения. Пожалуй, трудно назвать писателя советской эпохи, который бы не обращался к этой теме.

“Нам свои боевые не сносить ордена, / Вам все это, живые, нам — отрада одна:/ Что не даром боролись мы за Родину-мать...”. Эти строки Александра Твардовского Константин Воробьев предпослал одному из лучших своих произведений — повести “Убиты под Москвой”, воскрешающей события самого тяжелого и трагического периода Великой Отечественной войны (я остановлюсь на этом произведении более подробно). Действие повести происходит под Москвой в ноябре 1941 года. Рота кремлевских курсантов (240 человек, и все одного роста — 183 сантиметра) идет на фронт. “И от того, — писал В. Астафьев, — что она не просто рота, трагедия ее по-особому страшная, и хочется кричать от боли. В иных местах, читая повесть, хочется загородить собою этих молодых ребят, вооруженных «новейшими винтовками», СВТ, которые годны были только для парадов, и остановить самих курсантов, идущих на позиции с парадным, шап-козакидательским настроением”.

Писатель постоянно пытается то зафиксировать наше внимание на согласном, молодцеватом шаге почти как на параде идущей роты; то выхватывает из безликого множества одно-два веселых лица, дает услышать нам чей-то звонкий мальчишеский голос, и тотчас же сама рота, отвлеченная армейская единица, становится для нас живым организмом, полноправным и полнокровным действующим лицом повести; то остановит взгляд на главном герое Алексее Ястребове, несущем в себе “какое-то неуемное притаившееся счастье, радость этому хрупкому утру, тому, что не застал капитана и что надо было еще идти и идти по чистому насту, радость словам связного, назвавшего его лейтенантом, радость своему гибкому молодому телу в статной командирской шинели — “Как наш капитан!” — радость беспричинная, гордая и тайная, с которой хотелось быть наедине, но чтобы кто-нибудь видел его издали”.

Это переполняющее героев чувство радости все больше усиливает обозначенный уже на первых страницах трагический контраст, резче высвечивает два полюса молодой, бьющей через край жизни и неизбежной — всего через несколько дней — смерти. Ведь мы-то знаем о том неумолимо страшном, о чем не знают еще сами курсанты, что ждет их там впереди, куда так весело идут они сейчас. Знаем заранее, по одному названию, уже начинающемуся с жуткого в своей неизбежной определенности слова “убиты”. Контраст становится еще резче, а ощущение надвигающейся трагедии достигает осязаемой почти полноты, когда мы сталкиваемся с обескураживающей наивностью курсантов. Они, в сущности, еще мальчики, надевшие военную форму и брошенные на фронт неумолимым законом военного времени.

Чеканным гвардейским шагом перешагнув черту, отделяющую прошлоеот настоящего, мир от войны, герои К. от настоящего, мир от войны, герои К. Воробьева внутренне, существом своим остались там, за чертой, в такой далекой уже и такой еще недавней мирной жизни. Сознание их не могло сразу вместить всего происходящего, всего, что обрушила на них вдруг жестокая действительность войны. Слишком отличалась она от привычных, сложившихся представлений. “В душе Алексея не находилось места, куда улеглась бы невероятная явь войны”.

Эта “невероятная явь войны” явилась неожиданностью не только для молоденьких бойцов и лейтенантов, но в значительной степени и для командиров. Потому-то, видимо, не смог до конца сориентироваться в сложившейся обстановке бравый и решительный капитан Рюмин, застрелившийся после гибели роты.

Многое, очень многое произойдет за эти несколько дней, произойдет очень существенное и важное, что перевернет, перепашет души героев.

И все это будет в первый раз. Первые погибшие товарищи и первый убитый в рукопашной схватке враг; первый бой и первый безумный, животный страх смерти; впервые испытанное чувство полного душевного опустошения после страшной гибели роты и после собственного малодушия и первый — один на один — бой с фашистским танком.

Сцена гибели роты написана прозаиком поразительно сильно. Смерть мальчишек в железном кольце вражеских танков ужасает, ужасает именно своей правдивостью, своим реализмом.

От этой повести, как от самой войны, болит сердце, и хочется лишь единственного: чтобы это никогда не повторилось.

Невольно вспоминаются слова, сказанные Л. Н. Толстым в “Севастопольских рассказах”: “Война есть противное человеческому естеству состояние”.

 

 

«Людям память нужна, как бы трудно им ни было с нею...» (К. Воробьев "Убиты под Москвой", Васильев Б. "А зори здесь тихие" )

Она такой вдавила след

И стольких наземь положила,

Что двадцать лет и тридцать лет

Живым не верится, что живы.

К. Симонов

Прошло много лет с того рокового утра 22 июня 1941 года, а наша память вновь и вновь возвращается к суровым годам борьбы с фашизмом. Возвращается потому, что война была не только бедой, опалившей своим огнем каждую семью, но и суровым испытанием, проявившим силу духа и нравственное величие советского человека, истинная цена которых с годами раскрывается все полнее.

Сегодня военная тема в литературе воспринимается как современная. В традициях русской классики война предстает как нечто противоестественное, противное самой природе человека. Именно так воспринимается война и в произведениях современных писателей. Многие из них пытаются осмыслить истоки героического в человеке, глубинные движения души, которые помогали людям выстоять и победить.

Идут годы, и чем дальше, тем необходимее услышать тех, кто на своих плечах вынес страшную тяжесть военных лет: военачальников, рядовых участников сражений, тех, для кого война была особенно жестокой: жителей сожженных фашистами деревень и осажденного Ленинграда, женщин-фронтовичек.

Произведение о войне, которое потрясло меня, — повесть Константина Воробьева “Убиты под Москвой”. Отличительной чертой произведений Воробьева, рассказывающих о войне, является то, что они захватывают предвоенные годы. Таким образом писатель выражает мысль о единстве прошлого с настоящим, о том, что человеческое поведение и поступки определяются всей предшествующей жизнью. Каждое произведение К. Воробьева — это память о тех, кому посвящены его плоды творчества, — о людях, прошедших труднейшие жизненные испытания, но сумевших сберечь душевную зоркость, совестливость, добросердечность, нравственную чистоту.

Капитан Рюмин ведет учебную роту кремлевских курсантов на фронт, зная, что фронт далеко не такой, каким представляют его себе эти парни. В первой ночной атаке на вражеские батальоны погибли одиннадцать курсантов и семнадцать были ранены. Капитан Рюмин, принимая на себя вину за гибель роты, выстрелил себе в сердце. Но та ночная атака сделала почти необстрелянных курсантов настоящими солдатами, убедила их, что врага нужно бить и побеждать.

Для оставшегося в живых Алексея Ястребова атака стала первым уроком мужества и началом полного освобождения от чувства страха.

Именно это вместе с воспоминаниями о детстве, о словах деда Матвея придает Алексею готовность вступить в неравную схватку с немецким танком. Он поджигает танк, остается жить и идет к своим. “Идет возмужавшим за пять дней воином, готовым на новые схватки с врагом”, — так заканчивается повесть “Убиты под Москвой”. Эта повесть — достойный литературный памятник мужеству советского солдата и одновременно — проклятье войне. От этой повести, как и от самой войны, болит сердце и хочется только одного: чтобы никогда-никогда не повторилось то, что произошло с кремлевскими курсантами.

Трагическая судьба юных девушек, отдавших жизнь за Родину, показана в повести Бориса Васильева “А зори здесь тихие...”. Есть в этом небольшом произведении что-то, что не оставит равнодушным ни взрослого, ни подростка. Ведь это повесть о том, какой страшной ценой досталась советской стране победа. Автор исследует нравственные истоки героизма советского народа в Великой Отечественной войне, раскрывает новые стороны подвига людей.

Читая повесть, мы становимся свидетелями будней полувзвода зенитчиков на разбомбленном и потому свободном глухом разъезде в Карелии. В основу произведения положен незначительный в масштабах Великой Отечественной войны эпизод, но рассказано о нем так, что перед глазами встают все ужасы войны в ее страшном, уродливом несоответствии с самой сущностью человека. Трагизм этого несоответствия подчеркнут самим названием повести и усугубляется тем, что герои ее — девушки, вынужденные заниматься суровым ремеслом войны. Писатель показывает своих героинь действующими, борющимися, гибнущими во имя спасения Родины. Только большая любовь к ней, желание защитить родную землю и ее невинных жителей могло заставить небольшой отряд из шести человек продолжать так мужественно сражаться.

После прочтения повести понимаешь, что такое война. Это разрушения, гибель ни в чем не повинных людей, величайшее бедствие человечества. Тем ужаснее она, когда погибают старики, женщины и дети. Пять молодых девушек, героинь повести, отдали свои жизни, чтобы зори были тихие, чтобы мы — нынешнее поколение — жили в мире. Повесть “А зори здесь тихие...” еще раз заставляет вспомнить о героях войны и низко поклониться их памяти. И это прежде всего нужно живым.

… Прошло много лет, мы привыкли к слову “война” и, когда слышим его, часто пропускаем мимо ушей, не вздрагиваем, даже не останавливаемся, хотя живем под угрозой третьей мировой войны. Потому что это было давно? Или потому что, зная все о войне, мы не знаем только одного — что это такое? Нельзя забывать, что война — это прежде всего люди. Не вообще смерть, а смерть человека, не страдания в целом, а страдания человека. Остановимся на секунду и подумаем: такого, как я!

 

 

Сочинение по повести «Убиты под Москвой»

Книги могут нравиться или не нравиться. Но есть среди них такие, которые не попадают ни в одну из этих категорий, но представляют собой нечто большее, которые врезаются в память, становятся событием в жизни человека. Таким событием для меня стала книга Константина Воробьева «Убиты под Москвой». Я словно услышала тот голос:

…Нам свои боевые

Не носить ордена.

Вам – все это, живые,

Нам – отрада одна:

Что недаром боролись

Мы за Родину-мать.

Пусть не слышен наш голос,

Вы должны его знать.

Эти строки взяты автором в качестве эпиграфа из стихотворения Твардовского «Я убит подо Ржевом», которое и названием, и настроением, и мыслями перекликается с повестью Константина Воробьева.

Ее автор сам прошел через войну – об этом узнаешь и без чтения биографии. Так писать невозможно с чужих слов или из воображения – так писать мог только очевидец, участник. Повесть «Убиты под Москвой», впрочем, как и все творчество Константина Воробьева, очень эмоциональна. Эта книга особенна еще тем, что в ней сочетаются, с одной стороны, реалистичность, а с другой – глубокое осмысление событий и тонкий психологический анализ поступков героев с высоты прожитых лет.

«Убиты под Москвой» – по форме короткая повесть, однако по содержанию она включает в себя целую эпоху. Такое ощущение появляется потому, что война, врываясь в человеческую жизнь, влияет на нее, как ничто другое, радикально меняет ее. Если в мирной жизни душа развивается, эволюционирует, то на войне в ней происходит ломка: ломаются прежние нравственные ценности, прежний взгляд на вещи. Если в литературе мирного времени символом духовных исканий становится дорога, путь, то у Константина Воробьева – беспорядочное, безысходное метание под обстрелом с воздуха.

Проблемы, встающие перед человеком на войне, почти те же, что и в мирное время, однако они поставлены настолько остро, требовательно, что от них ни скрыться, ни убежать. Эти извечные проблемы героизма, гуманизма, долга решает для себя курсант Алексей Ястребов. Автор говорит словами Рюмина: «Судьба каждого курсанта… вдруг предстала средоточием всего, чем может окончиться война для Родины – смертью или победой». В судьбе одного курсанта словно сконцентрировалась судьба всей России.

Актом огромного гуманизма и гражданского мужества стало само слово в защиту тех, кто струсил, спасовал, проявил слабость в тяжелую минуту, «придавленный к земле отвратительным воем приближающихся бомб», вжавшийся в нее под минометным обстрелом. Они, курсанты, не думали о спасении так холодно и расчетливо, как генерал-майор, снявший знаки различия и бежавший с передовой. У них не было времени думать о долге («Он подумал о Рюмине, но тут же забыл о нем… Мысли, образы и желания с особенной ясностью возникали и проявлялись в те мгновения, которыми разделялись взрывы…»), поскольку «тело берегло в себе лишь страх». Тот, кто переборол в себе чувство страха, безусловно, герой. Но в остальных, менее сильных духом, автор учит видеть не трусов, а прежде всего людей. Обыкновенных.Таких же, как те, что не почувствовали еще в жизни настоящего страха, не увидели смерть вблизи, но берутся судить свысока, не имея на то морального права! На протяжении всей повести я задавала себе вопрос: «А как бы я поступила на месте героев Воробьева?» И, честно ответив на него, понимала, что не все в жизни можно разделить на черное и белое, трусость или героизм.

Таких же, как те, что не почувствовали еще в жизни настоящего страха, не увидели смерть вблизи, но берутся судить свысока, не имея на то морального права! На протяжении всей повести я задавала себе вопрос: «А как бы я поступила на месте героев Воробьева?» И, честно ответив на него, понимала, что не все в жизни можно разделить на черное и белое, трусость или героизм.

К тому же, говорит автор, погибать страшно и противоестественно, но погибать напрасно, бесполезной жертвой, противно самой природе человеческой, тому, что отличает человека от зверя. Протест против этого звучит в потрясающей сцене, когда курсанты в отчаянии и бессилии стреляют в горизонт.

Автор прощает своим героям страх за собственную жизнь еще потому, что жизнь человеческая была ценна для них вообще, и своя, и чужая. Преодоление любви к человеку, заложенной в них заповедью «не убий», стало для них даже мучительнее, чем борь-ба с трусостью. Война отбрасывает высшие нравственные ценности, лучшие человеческие качества: доброту, гуманность, способность к сопереживанию – и превращает их в источник слабости. Ведь надо совершить единственный выбор: мы или они. Поэтому очень трудно, мучительно происходит перестройка сознания, вырабатывается ненависть к врагу. Константин Воробьев, будучи писателем-философом, гуманистом,-под жертвами войны понимает не только убитых и пострадавших физически, но и духовно, тех, кто пересилил в себе ради высшей цели – справедливости – чувства добра и милосердия. В этих жертвах – тоже ужас войны.

Сначала у Алексея «сердце упрямилось» думать о фашистах «иначе как о людях». Сердцем он еще чувствовал, что убийство – преступление. Первый немец, убитый им во время ночной атаки, для него все еще такой же человек. Потом он пытался и не смог взглянуть ему в лицо, боясь, что оно будет лицом человека, а не врага. Воробьев не осуждает своего героя и не оправдывает его. Писатель не призывает к ненависти или мести – он лишь с огромной, бесконечной болью говорит, что сама жизнь учит этому: «Со стороны учиться мести невозможно. Это чувство само растет из сердца, как первая любовь к не знавшим ее…» Гибель роты, самоубийство Рюмина, смерть под гусеницами немецких танков уцелевших после налета курсантов – все это завершило переоценку ценностей в сознании главного героя. В нем зарождается ненависть, освященная воспоминаниями детства. Да, он приобрел способность ненавидеть, ибо «так было легче идти», так было легче воевать. Но он при этом многое, очень многое потерял. То, как он «вяло, всхлипывающее повторял ничего не значащие слова: «Стерва… Худая…» – было внешним выражением этой ужасной потери…

Чувство долга и ответственности есть у Алексея Ястребова и капитана Рюмина. Это чувство диктует им быть спокойными, уверенными в себе, чтобы курсанты «испытывали облегчающее чувство

безотчетной надежды», требовать прежде с себя, а затем уже с остальных. «Нет, сначала я сам, надо все сперва самому… надо первым» и в борьбе с врагом, и в борьбе с самим собой. Такое чувство ответственности – у молодых ребят, курсантов! Оно звучит гневным упреком высшему командованию, бросившему их на передовую лишь с учебными самозарядными винтовками и бутылками с бензином, без пищи, без пулеметов, бросившему на произвол судьбы.  А в это время в тылу войска НКВД, сытые, одетые, вооруженные… Чувство долга – это еще то, что подвигло писателя сказать правду. И это тоже было подвигом.

Константин Воробьев – писатель-психолог. В его произведениях «говорят» даже детали. Вот курсанты хоронят погибших товарищей. Время остановилось для мертвеца, а на его руке все тикают и тикают часы. Время идет, жизнь продолжается, и продолжается война, которая будет уносить все новые и новые жизни так же неотвратимо, как тикают эти часы.

Опустошенный страшными потерями, человеческий ум начинает болезненно подмечать подробности: вот сожжена изба, а на пепелище ходит ребенок и собирает гвозди; вот Алексей, идущий в атаку, видит оторванную ногу в сапоге. «И понял все, кроме главного для него в ту минуту: почему сапог стоит?»

И жизнь, и смерть описаны с ужасающей простотой, но сколько боли звучит в этом скупом и сжатом слоге!

С самого начала повесть трагична: еще идут строем курсанты, еще война не началась для них по-настоящему, а над ними, как тень, уже нависло: «Убиты! Убиты!» Под Москвой, подо Ржевом…»

И во всем этом мире

До конца его дней

Ни теплички, ни лычки

С гимнастерки моей.

Сжимается сердце при мысли, что они были лишь чуть старше меня, что это они убиты, а я жива, и тотчас же оно наполняется невыразимой благодарностью за то, что мне не пришлось испытать того, что испытали они, за драгоценный дар свободы и жизни. Нам – от них.